Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Ефим рассказывал, какие работы можно отыскать в городе. Но девки все как-то не решались. Все-таки здесь свой колхоз, здесь родились, выросли.

Когда уезжал Ефим, девкам становилось совсем грустно. Подросшая молодежь пела песни на деревне, ходила компаниями по улицам. У молодых были свои веселые мысли — в город учиться поехать.

В Марусиной хате, едва стемнеет, ложились спать, а Нюрка убегала из деревни, туда, где ожидал ее семнадцатилетний парнишка Васька. Они уходили к реке и расходились за полночь поодиночке: Васька не хотел, чтобы знали, что он гуляет со «старухой».

Зимой Платоновна совсем расхворалась и с печи днем не слезала. А ночью проберется меж спящих в обнимку девок и сядет к окошку. А за окошком белым-бело. Иной раз метель умчится за лес, и тишина наступит. Видны нахлобученные шапки снега на хатах, распухшие ветки деревьев. Тишина… Но вот заметет, завоет в сенцах, и ничего не видать из окошка.

Однажды в такую ночь и померла Платоновна. Забиралась она обратно на печь, поставила ногу на табуретку, да неловко как-то почувствовала себя. Похилилась, скребнула скрюченными пальцами по стене, упала и испустила дух.

Схватились девки, забегали, заохали, да что толку-то.

Похоронила Маруся мать и совсем притихла. Молчалива стала, как Пашка. Раньше, работая в колхозе, на людях, и слово бойкое скажет, и зубами блеснет… А тут умолкла.

Много мыслей одолевало ее. Мысли были неспокойные и непохожие на прежние. Раньше она ждала Гришку, и все надежды плелись вокруг него. Думала Маруся, что вот он приедет — и весело станет на душе, вдвоем с Гришкой они и работать будут, и праздновать, и колхоз подымать, и свое хозяйство поправят. Ждала Маруся, что у нее будут дети. Много, много было надежд… «А теперь что же будет, — думала она, — и завтра одна, и послезавтра одна, и всегда одна?»

После работы Маруся медленно шла домой. Издали видела слепые окна. Поравнявшись со своим плетнем, сворачивала с дороги, пробиралась по колено в снегу к крыльцу и, брякнув щеколдой, входила в темные сени, потом в темную комнату. Совала кочергу в печь, разгребала угли, дула на них и от бумажки зажигала каганец. Стояла, облокотившись о припечек, — молодая, сильная, — смотрела на двигающиеся тени в углях да прислушивалась к чему-то…

Не выдерживала тишины — бежала к Нюрке. Но и там не находила отрады. Маленькие детишки баловались, бабка кричала на них. Нюрка у себя дома была хмурая и неразговорчивая. Посидев молча, девки шли на деревню, потом к Марусе и коротали тихо время.

Но иногда прорывалось что-то у них в груди. Маруся рылась в сундуке, надевала залежавшуюся праздничную юбку, гляделась в зеркальце. В хате собиралась молодежь. Нюрка отчаянно колотила каблуками земляной пол. И Маруся пускалась в пляс, разбрасывая отчаянно руки, глядя, как сумасшедшая, в одну точку.

Порыв пропадал, девки затихали, веселье кончалось. Маруся выпроваживала гостей из хаты и ложилась спать.

В ту пору объявили в деревне о вербовке людей на лесоразработки. У приехавшего из района вербовщика расспрашивали про условия: сколько платят, дают ли одежду, есть ли жилье. Вспомнили в Грушах, что когда-то давно, еще до войны, сгорела хата деда Парамона и вся его семья, кроме малых, завербовалась в лес. Так через два года вернулись сыновья Парамона с женами своими, и построили две хаты, и покрыли их железом.

Ефим советовал девкам попытать счастья. И те написали заявления.

6

Поехали из Груш на лесоразработки десять человек. На вокзале были люди со всей области. Шумели, кричали, голосили и, наконец, поехали.

В вагоне, где устроились Маруся, Нюрка и Пашка, находились одни вербованные. Мужиков совсем не было. Все бабы да девки в летах.

— В соседнем вагоне аж три мужика едут, — говорили бабы.

— Сюда б хоть одного!

— Эвон с нами сопровождающий едет же.

Сопровождающий, одетый по-городскому, ходил по вагону, сулил бабам всякого хорошего, зорко глядел на них. Потом примостился рядом с грушинскими. Те спрашивали:

— Долго ли ехать?

— Суток трое по железной дороге, а там машиной.

— Ох-те!..

— Это еще хорошо, если трое только, а вот как придется сидеть на пересадках, вот тогда поохаете, — утешал сопровождающий.

Ехали.

На первой же большой станции вербованные высыпали из вагона вместе со своими сундучками и мешками. Сопровождающий бегал куда-то, потом появился и сказал, что ночь придется, тут переждать. Маруся, Нюрка и Пашка со своими мешками бродили по вокзалу.

— Ты гляди — как в церкви, — говорила Нюрка, останавливаясь посередине зала и глядя вверх. Смотрели. На стенах и на потолке были нарисованы разные картины.

— Как же это туда залазили? — спрашивала несколько раз Пашка.

Городской мужик с двумя чемоданами наскочил на них:

— Чего рот разинули? Не видите, что ли?!

Маруся и Пашка посторонились. Следом за мужиком прошла красивая баба в платье в обтяжку. Девки смотрели ей вслед, хихикали.

Когда наступила ночь, принялись они искать место, где бы поесть да соснуть. Но такого места не оказалось. Зал ожидания был очень мал, и люди там сидели и лежали на полу. Негде было ногой ступить.

— Дом большой, — сказала Маруся, — может, есть еще какие комнаты.

Ходили, искали, но не нашли. Сунулись было в ресторан, да постеснялись: там нужно было покупать, а у них свои харчи. Еще немного побродили и вышли из вокзала. Увидели в скверике несколько знакомых баб из своего вагона. Подошли к ним и примостились на траве. Но поспать не удалось. Едва задремали, прижавшись друг к дружке, как подошел милиционер и сказал:

— А ну, гражданочки, вставайте, вставайте, — спать не положено тут.

— Да мы трошки, — сказала Маруся.

— Трошки, трошки, а как ограбят вас — это будет трошки!

Девки испугались, и сон мигом улетел. Разговоры про воров еще в вагоне не давали бабам покоя, но думала Маруся: «Брехня, где они, воры?»

А тут сам милиционер сказал. Нужно, значит, ухо востро держать. Так и не спали при пересадках. В вагоне же держали мешки под рукой, а ложась спать, клали их под голову.

Сопровождающий оказался бывалым человеком. По его рассказам выходило, будто он всю страну объездил вдоль и поперек. Рассказывал он много. Особенно распалялся, если слушала Маруся. Случалось, рассказывал такое, что девки помоложе краснели, отворачивали глаза и прыскали смехом. Сопровождающий пытался ластиться к Марусе, но та гнала его, и он отстал. Нюрка же позволяла ему хлопать себя по спине и выходила с ним в тамбур подышать воздухом. Из тамбура она прибегала раскрасневшаяся, весело ругая сопровождающего.